nkvd1937 (nkvd1937) wrote in cmepsh,
nkvd1937
nkvd1937
cmepsh

Разброд во всемогущем ведомстве



Сейчас, пусть пока очень робко, но начинает развеиваться и этот миф — миф об НКВД как едином послушном высшей воле инструменте, сталинском топоре или сталинском скальпеле, как угодно, — но инструменте. На самом деле, как и вся партия, всемогущий наркомат был конгломератом противоборствующих группировок, имел внутри себя все разновидности людей образца 30-х годов — от упертых сталинистов до непримиримых троцкистов и от честных служак до совершенно уникальной сволочи. Кроме того, в органах всегда шла незаметная постороннему взгляду, но весьма активная борьба за власть в аппарате. Так что деление всех работников ведомства на палачей и честных чекистов, конечно же, верно, но однобоко. Нельзя сказать, что, например, сторонники Ягоды или Ежова были палачами, а противники — честными. И те, и другие присутствовали во всех кланах. Однако тенденции были неутешительными.

Под лубянским ковром

Для любого ведомства естественна борьба за места и влияние. Но в ОГПУ она усугублялась еще и тем, что управление с самого начала было как бы «без головы». Там долгие годы не было сильного руководителя, способного задавить все склоки и заставить склочников работать в одной упряжке. Вплоть до прихода к руководству НКВД Берии ни один из руководителей органов государственной безопасности не отвечал всем требованиям, предъявляемым к работнику такого уровня.

Это происходило по разным причинам. Дзержинский был очень сильным человеком, но он взвалил на себя кучу самых разных должностей и поручений (пожалуй, это был самый загруженный работой человек в стране) и оставил ВЧК на попечение своих заместителей. Его преемник, Менжинский, непрерывно болел (пожалуй, это был самый больной человек в руководстве), и на то, чтобы в полной мере руководить вверенным ему ведомством, у него просто не хватало сил. Ягода — хороший организатор, однако плохой оперативник, без авторитета даже среди ближайшего окружения, да и сам какой-то блеклый, невзрачный человек. Язвительный Троцкий характеризовал его так: «Ягода был очень точен, чрезмерно почтителен и совершенно безличен. Худой, с землистым цветом лица (он страдал туберкулезом), с коротко подстриженными усиками, в военном френче, он производил впечатление усердного ничтожества». Как многие невзрачные и отягощенные комплексами люди, он питал какую-то болезненную страсть к всему огромному — огромным проектам, огромным стройкам. Под его руководством, например, строились Беломорско-Балтийский канал и канал Москва — Волга.

Вот что рассказывает о нем единственный мемуарист, писавший на эту тему, бывший чекист Михаил Шрейдер. «По натуре Ягода был невероятно высокомерен и тщеславен… В обращении с подчиненными отличался грубостью, терпеть не мог никаких возражений и далеко не всегда был справедлив, зато обожал подхалимов и любимчиков вроде Фриновского, Погребинского, а позднее — Буланова. С неугодными же работниками Ягода расправлялся круто, засылая их куда-нибудь в глушь, а то и вовсе увольняя из органов. Естественно, что все эти отрицательные стороны характера Ягоды в первые годы его работы в ВЧК — ОГПУ были известны далеко не всем, но после смерти Дзержинского и по мере усугубления болезни Менжинского он все более распоясывался.

Большинству оперативных работников ОГПУ конца 20-х так или иначе становилось известно об устраиваемых на квартире Ягоды шикарных обедах и ужинах, где он, окруженный своими любимчиками, упивался своей всевозрастающей славой… Помню, как 20 декабря 1927 года, когда отмечалось десятилетие ВЧК — ОГПУ, Ягода с группой приближенных наносил эффектные 10―15-минутные визиты в лучшие рестораны, где были устроены торжественные ужины для сотрудников различных управлений и отделов ОГПУ… Апофеозом этих визитов в каждом случае было чтение сотрудником Особого отдела ОГПУ Семеном Арнольдовым плохоньких виршей с неуемным восхвалением Ягоды, где он фигурировал как „великий чекист“. Последнее обстоятельство особенно интересно, потому что тогда даже в отношении Сталина никто таких прилагательных не употреблял».

В то время Ягода еще не был начальником ОГПУ, а всего лишь первым замом при Менжинском (который, правда, практически никогда не покидал своего кабинета). Были у него и соперники. Борьба за кресло Менжинского разгорелась еще при его жизни. Впервые относительно открыто и явственно она проявилась в конце 1929 года. Тогда, во время ожесточенной борьбы с правым уклоном, второй заместитель Менжинского Меер Трилиссер, начальник Иностранного отдела, решил под шумок «подсидеть» своего основного соперника. Сейчас модно представлять противников Ягоды и Ежова, так сказать, «честными» чекистами, выступавшими против «дутых» процессов, и пр. Судите сами, каков был этот «честный» чекист.

Для достижения своих целей он избрал старый проверенный метод — донос. В 1929 году он обвинил Ягоду, что тот пьянствует с секретарем райкома партии, который был правым. Трилиссер явно «шил» сопернику политическое дело. Началась склока.

Действительно, Ягода пил с Борисом Гибером и даже как бы вроде водил с ним дружбу. И все знали, почему. Дело было в том, что Гибер возглавлял райком партии, к которому, как первичная организация, принадлежала Лубянка. По текущим партийным делам все эти всесильные чекисты зависели от маленького партчиновника — секретаря райкома. Неудивительно, что Ягода всячески пытался его задобрить.

Вот как описывает эти события все тот же бесценный свидетель Михаил Шрейдер. «В конце 1928-го или начале 1929 года Московским комитетом партии было вскрыто дело так называемого „беспринципного блока“ в Сокольническом районе, в котором оказались замешаны Ягода, Дерибас и Трилиссер, а также секретарь Сокольнического РК ВКП(б) Гибер, скромный и честный большевик, втянутый ягодинскими холуями Погребинским и Фриновским (оба они в то время были помощниками начальника особого отдела Московского военного округа) в пьяные компании, собиравшиеся на частных квартирах, где, как рассказывали, в присутствии посторонних женщин за блинами и водкой решались важные организационные вопросы, включая расстановку кадров.

Письмо МК партии обсуждалось на партсобрании в ОГПУ. Выступавшие (а их было много) резко критиковали поведение членов райкома и буквально обрушивались на Дерибаса, Погребинского и Фриновского, но никто ни единым словом не обмолвился о Ягоде.

Под давлением партийной общественности Ягода тогда был вынужден убрать из центрального аппарата своих любимцев, Фриновского и Погребинского, и отправил их на периферию полномочными представителями ОГПУ — Фриновского в Азербайджан, а Погребинского в Башкирию».

Из всего этого Трилиссер и состряпал политическое дело. Однако оно было настолько шито белыми нитками, что в результате самого Трилиссера выгнали из органов, отправив на Дальний Восток, — и совершенно справедливо, нечего разводить склоки. Но на его место тут же заступили другие «честные» чекисты, чья честность заключалась лишь в том, что они принадлежали к другой группировке.

В столкновении Трилиссера и Ягоды интересны три момента. Во-первых, то, что Сталин, несмотря на такое тяжкое обвинение — поддержка правого уклона — поддержал Ягоду, убрав из ОГПУ возмутителя спокойствия Трилиссера. Вряд ли это вяжется с тем образом маниакально подозрительного диктатора, который сложился в период «оттепели» и перестройки. Во-вторых, то, что среди доверенных лиц Ягоды назван Михаил Фриновский, к зловещей фигуре которого мы еще вернемся. И в-третьих, то, какими методами действовал Трилиссер. Они сами по себе говорят о той, мягко говоря, нездоровой атмосфере, которая складывалась в органах.

По-видимому, именно «Сокольническое дело», а вовсе не мания Сталина все время тасовать кадры, и привело к замене в руководстве ОГПУ. Вообще была ли она, эта мания? Как только начнешь разбираться с какой-либо кадровой перестановкой, копнешь поглубже, и тут же натыкаешься на объективную необходимость, на желание найти такую комбинацию, при которой «проказница мартышка, осел, козел и косолапый мишка» все-таки хоть как-нибудь, через пень колоду, но сыграют свою партию. Других-то кадров не было…

С кадрами в органах в то время был, можно сказать, полный мрак. Квалифицированных юристов почти не было, и взять их было неоткуда. На всех должностях, вплоть до самых высоких, было полно малограмотных и полуграмотных выдвиженцев времен гражданской войны, которые до войны ничему не выучились, а потом некогда было, а пуще того — потребности не было никакой. Так, знаменитый Заковский окончил два класса Либавского училища, Агранов — 4 класса, и т. д. Эти необразованные, жестокие, беспринципные авантюристы во многом и послужили причиной того, что проводимая по вполне конкретным причинам и с конкретными целями «чистка» вышла из-под контроля и понеслась, как лесной пожар. Но об этом несколько позже.

Неудивительно, что по причине отсутствия крепкой хозяйской руки в органах развелось множество мелких хозяйчиков, эдаких «авторитетов». Это были люди, сильные не только в оперативном, но, как правило, и в психологическом, и даже в чисто физическом отношении, чрезмерно, если можно так выразиться, опытные и склонные к тому, что называется в одних обстоятельствах риском, а в других — авантюрой. Прежде всего, речь идет о том же Михаиле Фриновском, Леониде Заковском, Всеволоде Балицком, Израиле Леплевском и Ефиме Евдокимове. Вокруг каждой из этих сильных личностей образовалась своеобразная «мафия», повязанная не только многолетней совместной службой, но и разного рода сомнительными делами и делишками.

…Итак, в октябре 1929 года в результате кадровой перестановки Ягоду во главе секретно-оперативного управления ОГПУ (объединявшего оперативные отделы) сменил матерый чекист Ефим Евдокимов, в прошлом террорист, боевик, перебывавший во всех самых террористических партиях — анархистов, эсеров, максималистов (непосредственно перед назначением — полпред на Северном Кавказе — то еще место). Одновременно во главе Особого отдела (контрразведки) Ягоду сменил Ян Ольский (Куликовский), польский шляхтич, начинавший свою карьеру в молодежной организации Пилсудского. В тот же день в члены коллегии ОГПУ был введен вместо Трилиссера ленинградец Станислав Мессинг (также выходец из Польши). Он же сменил Трилиссера на посту второго зампреда ОГПУ и руководителя Иностранного отдела. А что Ягода?

Как видим, он остался в пикантном положении «министра без портфеля», заместителя без определенных функций.

Ольский и Евдокимов быстро нашли общий язык. Их сближению способствовало то, что первого назначили помощником второго по секретно-оперативному управлению. Кстати говоря, Ольский совмещал обе должности с постом руководителя военной контрразведки (КРО). Резко возрос статус и Ивана Воронцова, начальника административно-организационного управления. В ноябре 1929 года он по совместительству возглавил главное управление погранохраны и войск ОГПУ, еще год спустя присоединил к этим должностям руководство главной инспекцией милиции и Уголовного розыска. Несколько позднее, в феврале 1930 года, было сформировано специальное полпредство ОГПУ по Московской области. Его возглавил Лев Бельский.

Таким образом, за два-три месяца в руководстве органов вместо одного Трилиссера появилось сразу пять равновеликих Ягоде фигур — Евдокимов, Мессинг, Ольский, Воронцов и Бельский. Неудивительно, что очень скоро эта пятерка нашла общий язык и пришла к выводу, что Менжинский дышит на ладан, а Ягода не тот человек, которого они над собой потерпят. Готовилось новое «потрясение основ».

Потрясение произошло гораздо более сильное, нежели в 1929 году. Весь аппарат разделился на две части — сторонники Ягоды и сторонники «пятерки». Не заставил ждать себя и повод. В то время как раз начались массовые аресты в связи с крестьянскими восстаниями, а также аресты среди бывших царских офицеров. Начались они на Украине под руководством Балицкого. Ягода их поддержал. И тогда пятерка обвинила Ягоду и Балицкого, что они делают «липовые» дела.

Вопрос дошел до Политбюро. Тот же Шрейдер писал: «…как мне потом рассказывал Л. Н. Бельский, Сталин, выслушав его, сказал примерно следующее: „Мы никому не позволим позорить наши органы и клеветать на них. Люди, подписавшие это заявление, — склочники, и их пребывание в ОГПУ может принести только вред, так как они не смогут вести должной борьбы с вредителями“». Как видим, Сталин снова поддержал Менжинского и Ягоду. Надо понимать, остальные были еще хуже…

Поражение было полным. Сразу же на места разослали специальное письмо за подписью Сталина. В письме говорилось: «Т.т. Мессинг и Бельский отстранены от работы в ОГПУ, тов. Ольский снят с работы в Особом отделе, а т. Евдокимов снят с должности начальника секретно-оперативного Управления с направлением его в Туркестан на должность ПП (полпреда. — Авт.) на том основании, что: а) эти товарищи вели внутреннюю борьбу против руководства ОГПУ; б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно несоответствующие действительности разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является „дутым“ делом; в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ.

2. Тов. Акулов переведен на должность 1-го заместителя пред. ОГПУ, т. Балицкий на должность 3-го заместителя ОГПУ, а тов. Булатов назначен заведующим отделом кадров ОГПУ для того, чтобы укрепить ОГПУ партийно-политически и поднять на должную высоту дело формирования, обучения и распределения кадров ОГПУ.

3. ЦК отметает разговоры и шушуканья о „внутренней слабости“ органов ОГПУ и „неправильности“ линии их практической работы, как слухи, идущие без сомнения из враждебного лагеря и подхваченные, по глупости, некоторыми горе-„коммунистами“.

4. ЦК считает, что ОГПУ есть и остается обнаженным мечом рабочего класса, метко и умело разящим врага, честно и умело выполняющим свой долг перед Советской властью».

Во время всей этой истории пострадал и небезызвестный Артузов, который вынужден был в покаянном письме на имя Менжинского доказывать свою лояльность, этим расплачиваясь за свои всегдашние попытки усидеть на двух стульях.

Как видим, в результате столкновения летом 1931 года Сталин и партийное руководство предприняли достаточно серьезную попытку навести порядок в органах государственной безопасности. Первым зампредом вместо Ягоды стал старый большевик Иван Акулов, до этого — зам. наркома РКИ, никогда не работавший в органах, а членом коллегии — другой партийный выдвиженец, Булатов, бывший заворг инструкторским отделом ЦК. Он же возглавил и созданный, наконец, отдел кадров. Вместе с ними в руководство ОГПУ было влито еще несколько десятков партийных работников. Кроме того, появилась должность третьего зампреда, которым стал прибывший с Украины Всеволод Балицкий. Таким образом, было положено начало переброске украинских кадров в Москву, продолжавшееся почти два года.

Балицкий и его «украинская мафия» мало беспокоили Ягоду. Гораздо больше задевало его выдвижение Акулова и «партийной группы». Он развернул активную деятельность по выдавливанию партийцев из аппарата. И выдавил. В октябре 1932 года Акулова перевели снова на партийную работу. Вскоре вернулся на Украину и Балицкий. Однако с уходом Акулова должность первого зампреда так и оставалась вакантной. Ягода продолжал числиться вторым замом.

С начала 30-х годов популярность Ягоды все более возрастала. Немалую роль здесь сыграло то, что он руководил строительством Беломорканала, выезжал на стройку и фотографировался со Сталиным. Однако органы под его руководством начали приобретать весьма специфический вид.

Слово все тому же Шрейдеру: «Характерной для различия позиций, занимаемых Ягодой и Акуловым, была оценка вскрытого мною летом 1932 года дела о массовом хищении спирта на Казанском пороховом заводе. По делу проходило 39 работников ГПУ Татарии. Акулов, поддерживаемый Менжинским, настаивал, чтобы всех участников хищений и взяточников, состоявших на службе в органах, судили по всей строгости на общих основаниях. Ягода же считал, что это будет позором для органов, а потому всех этих преступников надо тихо, без шума снять с работы и отправить служить куда-нибудь на периферию, в частности в лагеря».

Естественно, в любых органах в любое время существует какой-то процент липовых дел. Но при порядках, какие завел Ягода, количество таких дел начало увеличиваться. Культура делового общения была тоже, мягко говоря, не на высоте. Как пишет Шрейдер, «Ягода по натуре был чрезвычайно грубым человеком. После смерти Менжинского, уже ничем и никем не связанный, он совершенно распоясался, и если ранее позволял себе грубый и развязный тон в узком кругу ближайших подчиненных, то теперь начал нецензурно выражаться и на больших официальных совещаниях», тем самым еще более развращая свое и без того малоприличное окружение.

Факты показывают, что уже в то время Сталин не вполне доверял Ягоде. По крайней мере, от ведения следствия по делу об убийстве Кирова его отстранили, поручив следствие Агранову под непосредственным наблюдением Ежова.

К моменту ареста это был полностью разложившийся человек, о чем свидетельствует хотя бы список изъятых у него при аресте вещей — там были горы всевозможного барахла, порнографические издания и прочие вещи, не очень-то вяжущиеся с моральным обликом строителя коммунизма. Конечно, моральный кодекс к тому времени не требовал, чтобы каждый коммунист, как Ленин, имел два костюма, но надо же и меру знать!

Исходя из пословицы «Каков поп, таков и приход», можно себе представить, что делалось в органах, где правили бал Ягода и его любимчики. Его убрали, а они-то остались, остались и заведенные при Ягоде порядки. Развратить и человека, и коллектив куда проще, чем привести в порядок. А часто привести в порядок и вообще нельзя, и приходится действовать такими методами, как в 1938 году. Но до 1938 года было еще далеко.

Был ли Генрих Ягода заговорщиком?

В первой половине 30-х годов Сталин неоднократно укорял Ягоду за то, что он смазывает дела по оппозиционерам, потворствует им. Перед снятием Ягоды в телеграмме членам Политбюро, подписанной Сталиным и Ждановым, говорится: «…Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все политработники и большинство областных представителей наркомвнудела».

Однако ни Сталин, ни даже Ежов не подозревали его в заговорщической деятельности. Каково же было их удивление, когда выяснилось, что один из лидеров правых, Томский, перед своим самоубийством в 1936 году попросил жену рассказать Сталину, что Ягода был не только идейным сторонником правых, но и всячески помогал им в их нелегальной деятельности. Этой информации можно было верить, так как жену Томского никто не арестовывал, не допрашивал и этих сведений никто из нее не «выбивал».

На следствии Ягода сообщил о том, что в заговорщическую группу правых в НКВД, которой он руководил, помимо неоднократно упоминавшегося Молчанова, завербованного в свое время секретарем Ивановского губкома Колотиловым, входили также зам Ягоды Прокофьев и его помощник Черток, а также ближайшее окружение, так называемые «ягодинцы» — секретарь наркомата Буланов, ведавший нелегальным валютным фондом, и его помощник Лаврентий Иванов, начальник транспортного отдела Шанин, бывший секретарь Ягоды, начальник административно-хозяйственного управления Островский и его сотрудник Пакалн, близкий соратник Ягоды Погребинский, начальник инженерно-строительного отдела Лурье и большая группа работников оперативного отдела во главе с его начальником Карлом Паукером. Сотрудники Паукера, занимавшиеся, в частности, охраной правительства, такие, как Зиновий Волович, ведавший оперативной техникой, и его помощник польский инженер Венецкий, с 1933 года на специально закупленном в Германии оборудовании негласно прослушивали разговоры высшего руководства страны, в том числе Сталина и Ежова. В свое время Волович был завербован немецкой разведкой, которая помогла ему покинуть Францию, где его подозревали в организации похищения Кутепова. Не выдержав угрызений совести, он сознался во всем Ягоде, но тот хода делу не дал, тем самым привязав Воловича к себе.

Связи с военными заговорщиками осуществлялись через начальника Особого отдела Гая. Гай был связан с военными, а также с бывшими белыми офицерами, в том числе с генералом Пепеляевым. Тоже весьма странная история. Генерал был непримиримым противником большевизма. Но почему-то, по странному совпадению, накануне планируемого переворота Гай освободил его из тюрьмы и приблизил к себе. Зачем это ему понадобился белый террорист Пепеляев? Кроме того, в своем отделе Гай собрал целую компанию выходцев из Польши, бывших разведчиков — братьев Богуславских, Гюнсбергов, работавших под фамилиями Уманский и Ильк, и прочих опытных и отчаянных ребят. Связь с военными могла поддерживаться и через Лилю Брик, с которой еще с 20-х годов дружил Волович и которая, как известно, являлась сожительницей Примакова.

Как показал Ягода, сначала заговорщики выжидали, но в 1935―1936 годах, когда военная опасность стала весьма реальна и близка, начали форсировать подготовку к перевороту. Карты им спутало назначение Ежова, сразу же начавшего чистку «ягодинцев» и расставившего на ключевые посты сторонников Фриновского, который играл свою, одному ему ведомую партию. Последнее, что успел сделать Ягода, — организовать два покушения на Ежова. Одно должны были провести Волович с Прокофьевым через родственников Ежова, чтобы выдать это все за бытовое убийство. Второе покушение организовывали Буланов и Иванов руками курьера Сиволайнена (знаменитая история с ртутью). Кстати, из показаний Ягоды видно, что он отнюдь не стремился оговорить всех и каждого. К примеру, он решительно взял под защиту Якова Серебрянского, руководившего в тот период, помимо прочего, секретной лабораторией по производству и закупке ядов. Понятно, что в случае оговора Серебрянский был мишенью номер один. Но тем не менее Ягода не стал этого делать. Среди сотрудников секретно-политического отдела в качестве активных заговорщиков он назвал также Штейна и его заместителя Григорьева. Человек по фамилии Штейн нам еще встретится на весьма интересном повороте этой истории…

Кстати, если предположить, что Ягода был заговорщиком, то многие загадочные вещи, для объяснения которых приходится нагромождать горы домыслов, становятся простыми и естественными. Например, почему, несмотря на обилие предупреждений о «военной партии», о предполагаемом заговоре генералов, разработку этого дела начали только в 1936 году. Да очень просто: если шеф НКВД, ругаясь, кидает сообщения в корзину, называет все это чепухой, а то и велит прикрыть «опасные направления работы», — откуда руководству страны знать о «военной партии». Сняли Ягоду — тогда и узнали.

Сразу становится понятным странное везение Енукидзе и Петерсона: «кремлевское дело» коснулось только мелких исполнителей, а эти двое почти и не пострадали. Но когда узнаешь, что следствие вел лично Ягода…

Только после снятия шефа НКВД и назначения на его место Ежова дела пошли. Правда, пошли они как-то уж очень резво, так что для умерения прыти пришлось уйму сотрудников перестрелять. И связано это как с внутренним состоянием органов, так и с личностью нового наркома.

«Момент истины» Николая Ежова
Летом 1936 года Генриха Ягоду на посту наркома внутренних дел сменил Николай Иванович Ежов, который вообще не имел ни малейшего опыта чекистской работы. До своего назначения наркомом он работал в аппарате ЦК. Знавшие его до того времени люди характеризовали Ежова как человека тихого, скромного и внимательного. Правда, когда к нему попадала власть, он проявлял и иные черты — высокомерие, грубость. Мы не думаем, что это был такой уж двуличный, лицемерный актер — просто власть имеет свойство портить людей. Зато как исполнитель он был идеален.

И. М. Москвин, начальник Орграспредотдела ЦК, у которого Ежов одно время работал, характеризовал своего подчиненного таким образом: «Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным: он все сделает. У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: не умеет останавливаться. Бывают такие ситуации, когда надо остановиться. Ежов не останавливается. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить».

Эти качества — безупречная исполнительность, усердие в сочетании с неопытностью и, главное, неумение остановиться — оказались для Ежова роковыми. В наследство от своего предшественника он получил уже изрядно разложившийся аппарат, и, вместо того чтобы привести чекистов в чувство, сам воспринял их «славные» традиции, углубив их и дополнив. Подталкиваемый снизу уцелевшими ягодинскими кадрами, он, превратившийся в марионетку в их опытных руках, вскоре запустил маховик репрессий на полный ход и… не сумел остановиться. Его, конечно, остановили, но это было уже потом, и, к сожалению, не вовремя, а слишком поздно…

Большинство сторонников Сталина считают, что Ежов переусердствовал в расстрелах «врагов народа», за что и понес заслуженную кару от вождя. Сам Сталин в беседе с авиаконструктором Яковлевым заявил, что Ежова расстреляли за то, что тот погубил много невинных людей и при этом назвал его мерзавцем (Яковлев А. Цель жизни). Противники, напротив, утверждают, что генсек, расправившись со своими врагами руками Ежова, просто сделал из него козла отпущения, дабы самому выглядеть перед народом добрым и гуманным.

Однако на прежнем месте работы Ежов нисколько не обнаружил своей садистской сущности, более того, считался либералом, и его назначение на пост наркома было воспринято всеми без исключения и внутри страны, и за рубежом, как явный признак «оттепели». Его отрицательные качества проявились уже на посту наркома. Николай Иванович оказался чрезвычайно жестоким человеком, причем свирепость проявлял не столько по делу, сколько из чисто садистских побуждений. На допросах зверствовал сверх меры, самолично колотя подследственных, присутствовал при расстреле своего предшественника Ягоды и даже собирал пули, вытащенные из тел расстрелянных лидеров партии.

Вскоре вскрылись и другие пороки наркома. Раньше всегда умеренный в радостях жизни, он стал крепко пить, причем неоднократно напивался в рабочее время и даже проводил в пьяном виде допросы. Не чужд оказался Ежов и насчет прибарахлиться. После ареста на его квартире было обнаружено 34 мраморные и бронзовые статуэтки, 29 картин, 48 дамских кофточек, 32 дамские шляпки и много другого имущества, главным образом, опять же для слабого пола. Супруга Николая Ивановича, молодая и общительная Женечка, желала играть роль хозяйки светского салона, а значит, и соответственным образом экипироваться.

В 1937―1938 годах количество арестов действительно зашкалило через край. И хотя уже 14 января 1938 года Пленум ЦК ВКП(б) принял постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков», Ежов не унимался. Более того, на банкете у своего приятеля (мужа сестры жены Сталина) наркома внутренних дел Казахстана Станислава Реданса пьяный Ежов заявил, обращаясь к подчиненным: «Чего вам бояться? Ведь вся власть в наших руках. Кого хотим — казним, кого хотим — милуем. Вот вы — начальники управлений, а сидите и побаиваетесь какого-нибудь никчемного секретаря обкома. Надо уметь работать. Вы ведь понимаете, что мы — это все. Нужно… чтобы все, начиная от секретаря обкома, под тобой ходили. Ты должен быть самым авторитетным человеком в области». (Брюханов Б., Шошков Е. Оправданию не подлежит. — С. 78). В начале следующего года аппетиты наркома выросли, и он опять-таки в пьяном виде, стал угрожать арестом Предсовнаркома В. М. Молотова.

Фактически этими заявлениями Николай Иванович открыто поставил органы над партией и государством. Как говорится, от чего бежали, туда и прибежали. Стоило ломать хребет потенциальной военной диктатуре, чтобы получить чекистскую, которая отличается от первой только тем, что она еще хуже. Потворствовать таким амбициям ни один хоть сколько-нибудь дорожащий жизнью вождь не станет… 25 ноября 1938 года Ежов был освобожден от должности наркома внутренних дел, 10 июня следующего года арестован и полгода спустя расстрелян. Одновременно с ним были арестованы и расстреляны большинство других руководителей НКВД. Новый глава НКВД Лаврентий Берия только в 1939 году освободил из лагерей и колоний около 330 тысяч политзаключенных. Цифра весьма солидная, если вспомнить, что к началу года в СССР насчитывалось чуть больше 1,3 миллиона зеков, большинство из которых были уголовниками.

Народного комиссара внутренних дел Николая Ивановича Ежова расстреляли 4 февраля 1940 года во дворе Сухановской особой тюрьмы НКВД СССР. По официальной версии тех времен, Ежов шпионил сразу на Англию, Германию, Польшу и Японию, готовил контрреволюционный государственный переворот, злоупотреблял служебным положением, пьянствовал в рабочее время и к тому же занимался гомосексуализмом. Хотя ни по одной статье Ежов не реабилитирован до сих пор, сейчас в эти обвинения мало кто верит. Кроме, конечно, пьянства и злоупотреблений, которые стоили столько крови.

«Серый кардинал» всемогущего ведомства
С уходом Ягоды и его ближайшего окружения из НКВД и приходом туда Ежова ситуация в органах мало изменилась. Она и не могла измениться — ведь аппарат остался тот же. Кроме того, Ежов, как мы уже говорили, был человеком неопытным. Фактическим главой органов при нем (кстати, и несущим главную ответственность за выход репрессий из-под контроля) был один из прежних любимцев Ягоды — Михаил Фриновский.

Этот ягодинский любимец после отстранения своего патрона не только удержался, но и пошел на повышение, став первым замом наркома и начальником ГУГБ (главное управление государственной безопасности). Секрет такой «непотопляемости» прост. Как вспоминает тот же Шрейдер, «когда Ежов получил указание свыше об аресте Ягоды и надо было направить кого-нибудь для выполнения этого приказа, первым вызвался бывший ягодинский холуй Фриновский, с готовностью выкрикнувший: „Я пойду!“ Фриновский не только возглавил группу работников, ходивших арестовывать Ягоду, но рассказывали, что он первым бросился избивать своего бывшего покровителя». Так что секрет прост.

Кстати, из чекистов именно Фриновский был всегда связан с войсками. В гражданскую войну служил в особых отделах ВЧК. В 1927 году, один из немногих чекистов, закончил курсы усовершенствования высшего комсостава РККА при Академии им. Фрунзе. В 1929―1930 годах командовал дивизией им. Дзержинского. С 1933 года был начальником главного управления погранохраны ОГПУ. Сразу же после ухода Ягоды, с ноября 1936 года, он стал первым замом наркома НКВД. Пока что ему мешал первый зам Яков Агранов.

Но уже к весне 1937 года Фриновский убирает со своего пути слабовольного интеллектуала Агранова, которого назначают всего лишь начальником одного из отделов, а затем и вовсе убирают в Саратовскую область. Фриновский становится формально вторым, а на деле — первым человеком в НКВД, так как Ежов был начальник пришлый, в делах ведомства понимал мало и поэтому был легко управляем.

Интересны и обстоятельства снятия Фриновского. 22 августа 1938 года первый секретарь ЦК КП(б) Грузии Берия был назначен первым заместителем наркома внутренних дел. Но только 8 сентября 1938 года комкор Фриновский был освобожден от этой должности и вроде бы даже пошел на повышение, став наркомом ВМФ. Однако повышение оказалось обманчивым. Это была обычная для того времени практика — перед арестом перемещать человека на другую должность, чтобы отрезать от окружения. Но всех при этом в должности понижали. Фриновский был единственным, кого повысили и в звании, и в должности, присвоив звание командарма 1-го ранга. Все указывает на то, что его пытались сбить с толку и что, скорей всего, партийное руководство его побаивалось, понимая, что в Саратовскую область Фриновского, как Агранова, не отправишь. Достаточно быстро новоиспеченного наркома постигла типичная для чекиста того времени судьба. 6 апреля 1939 года он был арестован и 4 февраля 1940 года расстрелян — в один день с бывшим наркомом Ежовым.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments